«Нива» №39,  год 1870-й. Фельетон.

(Потери войны.Колебание цен на человеческую жизнь.Народные ли антипатии рождают войны, или войны их вызывают?Франция и ее политическое разложение.)

   Реки крови льются во Франции — крови французской и немецкой; множество семей облеклись уже в траур. Жертвы сражений считаются десятками тысяч, но жертвы эти не составляют главной потери войны. Гораздо более смертей сбирает война не на полях битв, а по госпиталям, лазаретам, помощью лихорадок, тифусов и прочих союзников воюющих сторон. Эти жертвы в текущие бюллетени не заносятся, а между тем составляют, как известно, во всякой войне сумму гораздо большую числа убитых и раненых, — так что если причесть и этих умерших к убитым, то уже и теперь всех погибших человеческих существований наверно будет до двухсот тысяч.

   Это ужасно, а между тем оно ужасает общество не более — даже менее — чем какое-нибудь известие о случившейся где-либо в мирное время катастрофе на железной дороге или на пожаре, при которой несколько десятков человек лишились жизни, а другие покалечены. Изумительна эта везде и во всем повторяющаяся условность, относительность взгляда людей на один и тот же предмет, — в настоящем случае, напр., на жизнь человеческую. Как дорого ценится она в обыкновенное время! Как готов спешить всякий на помощь погибающему человеку! Какими обережениями обставлены не только сама жизнь, но даже здоровье человека! Законы общественной гигиены, врачи, аптеки, больницы и пр. — все направлено к охранению бесценного блага жизни. Но вот настала война — и все дело переменилось. Тот самый человек, который при виде утопающего способен был кинуться в воду и рисковать для него собственной жизнью, — тот самый, который морщился и страдал при виде чужих страданий, которому быть может было невыносимо смотреть, как режут курицу, — в военное время всаживает штык в брюхо своего собрата по ремеслу или раскраивает ему голову и видит, как тот падает на землю и корчась умирает.

   В обыкновенное время человеческая жизнь составляет такую святыню, посягнуть на которую новая мысль не допускает даже Закон, даже во имя высших целей общественной пользы или безопасности; — известны те осуждения, которые высказываются против смертной казни. Смертная казнь есть все-таки убийство, — говорят ее противники, — и как убийство возмутительна, отвратительна, и нет тех соображений и возвышенных аргументов, которые бы могли скрасить ее безобразие… Жизнь убийцы — и та берется под защиту человеческого чувства, и оно становится между карающим законом и жертвою правосудия; — а в военное время десятки, сотни тысяч молодых, ничем не запятнанных существований безжалостно осуждаются на уничтожение — и никого это не удивляет, никому не кажется странным, невозможным, возмутительным.

   Что же, наконец, такое война — одно из непостижимейших явлений человеческой истории? Приходится сознаться, что ее сущность, законы, ее нравственная физиология так сказать, плохо поддаются осмысленно и далеко не вполне понятны современной мысли. Возьмем, например хоть частный случай настоящей войны. В чем ее необходимость, ее разумные основания и смысл? Лежит ли главная причина этой войны в долго скапливавшейся национальной ненависти двух народов, так что их правительствам пришлось только уступать этому чувству, быть выразителем народной воли, в то время когда они искали и наконец, нашли предлог к войне? Или же, наоборот, та вражда и злоба, которыми пламенеют теперь друг к другу французы и немцы, не причина, а следствие войны — обыкновенное одушевление и эффект борьбы, войною порожденный, войною же и поддерживаемый? Ведь понятно, что двое борющихся легко могут перейти в двух дерущихся; известно то явление, что во время маневров (и конечно только на время маневров) войска одной стороны смотрят довольно недружелюбно на своих случайных и примерных противников, — что в пылу увлечения этой военной игрою солдаты часто, вместо холостых зарядов, стреляют камнями и песком, — что не останови во время двух направленных друг на друга в атаку колонн, сведи их слишком близко — и они непременно довольно серьезным образом подерутся. Мы слышали, напр., что на последних маневрах несколько человек было ранено таким образом. Не подобное ли воодушевление, опьянение борьбою — принимается часто за проявление народной воли, движения патриотизма и в нем ищут оправдания и санкцию затеянной войны?

   Как бы то ни было, но только в этом созвучии и содействии масс воле единичного человека и лежит возможность совершения исторических событий. В самом деле, слова: «Наполеон задумал, Бисмарк захотел» и пр. — такие слова объясняют очень мало и далеко не разрешают вопроса. Мало ли что Наполеон мог придумать, Бисмарк захотеть, но чего они не могли бы осуществить, хотя бы это придуманное и пожеланное требовало от народа несравненно меньших жертв, чем война или бы даже и вовсе их не требовало. Все, что сколько-нибудь шло бы против народного инстинкта, народных пожеланий, все это должно бы было пасть от недостатка поддержки в обществе, или даже от прямого с его стороны противодействия, и в своем падении могло бы даже увлечь своего творца. Война же, которую якобы придумал Бисмарк, была принята с одобрением теми, на чей счет приходилось ее нести, — и факт осуществился. Размер события теперь уже далеко перешел за пределы личной воли: события развиваются по своей собственной логике, увлекая в своем ходе за собою и Наполеона, и Бисмарка, и массу отдельных личностей, единичных воль, разумений и ощущений. Для немецкого гражданина стал теперь не праздным вопросом — вопрос о Рейне, о славном мире, об удовлетворении его расходившейся злобы к врагу, может быть уже отнявшему у него благосостояние и несколько дорогих существований. Для француза, для патриота француза, не должно быть ни дня ни часу покоя, пока неприятель будет на его земле, пока ценою героических усилий Франция не извергнет из себя германцев и не смоет кровью того позора и унижения, которое они заставили ее испытать.

   Судя по приказам временного правительства, прокламациям Виктора Гюго и по статьям всевозможных газет и журналов, — энтузиазм к защите отечества в последнее время охватил всю Францию.

   Но способна ли Франция к таким усилиям на деле? Найдет ли она в себе нужные для них энергию и силы? При чем мы присутствуем теперь, глядя на совершающееся во Франции? При одном ли из жестоких, но (как это бывает со здоровыми организмами) целебных кризисов, — или при разложении государства, при начале конца новой Польши, при одном из этапов падения отжившей страны?

   Увы! Все заставляет думать последнее — и настоящая минута и прошедшее последних лет, крупные факты французской истории текущего столетия и какая-нибудь черта отдельной личности, — все свидетельствует даже нежелающему это замечать, что Франция политически крайне деморализована, что Франция как государство подъедена и расшатана в самых своих основах.

   Да и может ли та страна считаться здоровою и живущею нормально, которая в течении с небольшим полувека сменила у себя до шести правительств? Трон или верховная власть есть алтарь, святая святых государства, вещь наиболее неприкосновенная и ненарушимая.

   Какая цельность и единство может теперь быть во французском обществе, какие традиции могут его соединять, когда в одной семье отец — легитимист сын ждет орлеанов с их конституциями, другой служит в войсках Наполеона, третий заседает среди крайней левой партии палаты и т. д.?

   Какой-нибудь старец французский, мирный гражданин, доживший до преклонных лет и поочередно служивший всем правительствам, сменявшимся за его время во Франции, какие заветы передаст он своим сыновьями и внуками, чему он их научит верить, чему служить, за что стоять?

   Да и какая вера может остаться даже в отдельном человеке, в отдельном гражданине, когда он вспомнит длинный ряд исторических опытов, этих проб различных правительств, лиц и систем — и неуспех всех их? Все слова прислушались, все песни перепелись. Много ли есть республиканцев, которые бы так же верили в спасение Франции республикою, или орлеанистов верящих в хартии и конституции, как верили в это их отцы? Каждая новая форма будет казаться скучным повторением давно известного, простым возобновлением старой пьесы.

   Понятие прав и обязанностей гражданских, политического долга, в конец сбивается, распускается в ничто. В самом деле: какое из всех возможных или бывших до сих пор французских правительств может считаться законным, правительством по праву? Все, в ровной степени, — что сводится на то, что ни одно, собственно говоря. Теоретически этот вопрос неразрешим, неразрешим в общей форме, для всех одинаково. Каждое правительство или его представители считают без сомнения себя едиными правыми и избранными; каждый француз разрешает его субъективно, по складу своих убеждений и личному разумению. Практически же этот вопрос разрешается фактом, успехом. То правительство, которое существует в данную минуту, — то и есть законное, и остается таким пока существует, до смены его другим.

   В таком случае, что же может обязывать любого француза служить этому правительству, а не другому, или всю жизнь оставаться верным одному, а не переходить из лагеря в лагерь, следуя своим взглядам, интересам или изменениям обстоятельств?

   Там где факт является единственным разрешителем нравственных вопросов, источником права, где случайность выше идеи, и успех все собою оправдывает, — там понятия долга и обязанности, как идеи совсем другого порядка, не находят себе никакого приложения, не имеют причины существовать.

   Таким-то образом деморализация личная и общественная узаконяется, становится явлением естественным, пожалуй, даже исторически необходимым, по ходу вещей неизбежным. Тут нечего уже мечтать об исправлении нравов. Раз утраченную политическую нравственность так же трудно стране приобрести снова, как отдельному человеку вернуть утраченную веру.

   А тут вдобавок и верить-то не во что; самого предмета веры недостает. Действительно, с каким учением мог бы теперь французский патриот выйти на проповедь, какое слово нужно написать на той хоругви, к которой скликать народ? Есть одно такое слово, которое, по-видимому, способно примирять собою все партии, все интересы — слово «Франция» — но только, по-видимому. Это слово вовсе не заключает в себе одного определенного смысла, а для каждого звучит различно.

   Что такое Франция для Наполеона III? Это страна наполеонидов, будущий трон его сына? Франция для республиканца — это французская республика и т. д.. Единодушия в действиях это слово не дает — и не научит, как выйти из тех трагических коллизий, в которые беспрестанно ставит французский народ его история.

   Примером таких коллизий может служить теперешняя война с Пруссией. Как должен был принять известие о ней истинный патриот и чего желать? Приходилось выбирать не между злом и добром, а из двух зол одинаково сильных. Победа французов приносила бы им торжество бонапартизма, его тлетворных и губительных начал; победа пруссаков несла за собою позор и унижение Франции. И то и другое решение вопроса приближало Францию к гибели, к концу. Понятно, что страстному патриоту было из-за чего застрелиться — как это и сделал Прево-Парадоль.

 

Похожие записи:

≡ Объявления
Поделитесь своим мнением
Для оформления сообщений Вы можете использовать следующие тэги:
<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Объявления
 Наука
Спиралевидный двигатель
 Подпишитесь на новости сайта
 Фонтан
Фонтан
Бросьте монетку :)
Свежие записи
Русские журналы © 2017 ·   · Тема сайта и техподдержка от GoodwinPress Наверх