«Нива» №15,  год 1870-й. Фельетон.

(Разнохарактерность петербургских сезонов.Серьезная физиогномия текущего сезона.Его черты. — Публичные курсы: а) в доме министерства внутренних дел, б) в клубах. — Мода и ее сила.Чего можно требовать от общественных лекций.)

   Одна зима в Петербурге не похожа на другую; каждый сезон носит свой отпечаток, имеет свой характер, отличающий его в ряду других сезонов и определяющийся тем, какого рода интересами в течение его живет общество, чем оно тревожится, чему радуется и печалится. В Петербурге (который, как известно, отличается нравственной удободвижностью общества) перемены в общественных настройствах и мотивах случаются особенно часто, а потому и разнообразие в характерах сезонов очень велико. Переходы от восторга к унынию, от глубокомыслия к игривости и обратно — от легкомыслия к видимому сериозу — совершаются нами с большою легкостью.

   Текущий зимний сезон подходит к концу. С какой же физиогномией останется он в памяти наблюдательных современников? Нет сомнения, что с очень серьезной: тщетно стал бы фельетонист искать в настоящую минуту в общественной жизни материалов характера легкого, игривого, вызывающих беззлобный смех и веселую шутку; таких не обретается. Кругом и делаются, и говорятся все вещи серьезные или «вызывающие на серьезные размышления» — употребляя казенно-литературное выражение. Такая линия вышла для Петербурга с самого начала зимнего сезона; сначала открывались разные выставки, потом пошли юбилеи в ужасающем количестве, там процессы с десятками подсудимых (в несколько дней заседания и в сотню газетных столбцов изложения), лекции, курсы и чтения разных степеней скуки и дельности, различные вопросы в газетах, вопрос о самих газетах, предостережения, пожар Мстинского моста, биржевой кризис, убийства у нас и в Париже, наконец, слух о прокламациях и арестах, адресы немецкие и проч. и проч.. До смеха ли тут? Если что в перечисленных здесь явлениях и казалось кому-нибудь радостным, то характер этой радости был или возвышенный, торжественный, — каковый, наприм., присущ бесспорно радости юбилейной, — или характер зло-радостный, порождаемый видом чужого несчастия или затруднения.

   Чувствуя себя мало способными и на то и на другое настроение, мы и не станем кривить насильно лицо ни в улыбку умиления или восторга, ни в выражение злостной радости, а будем трактовать спокойно о предметах спокойных. Это, во-первых, совершенно прилично в те дни поста, которые мы теперь переживаем, а во-вторых, совершенно подойдет под общее настроение. Лучшим, характернейшим выражением этого настроения, мы считаем во множестве открывшиеся в этом году в Петербурге лекции, курсы, чтения и беседы, усердно посещаемые петербуржцами. Читают ученые и любители, мужчины и женщины (впрочем, покуда одна), о предметах самых разнообразных, — читают хорошо, читают и дурно, но все обретают себе слушателей. Не утешительное ли это явление? Из всех лекций наиболее полезным и прочным делом считаем мы устройство публичных чтений из некоторых предметов университетского курса, факультетов естественного и историко-филологического, в доме министерства внутренних дел. Дело это поставлено, как, кажется, очень хорошо: курсы носят строго-научный характер, следовательно, действительно имеют значение образовательное, а не являются баловством дилетантов или одним из средств времяпрепровождения для светских людей; сверх того, они общедоступны во всех смыслах, т.е. открыты и для женщин наравне с мужчинами (женщины составляют даже большинство в аудиториях, для них-то преимущественно, по их почину, их хлопотами и устроилось это дело); общедоступны курсы и по своей цене, умеренной до крайности, не отяготительной для кармана даже самого бедняка. Что еще рекомендует публичные курсы с хорошей стороны — это их тихое и скромное начало. Они открылись без всяких громких слов, воззваний, а это не малая редкость и заслуга у нас, столь тороватых на слово и скупых на дело, у которых столько хороших начинаний разрешается ничем, столько прекрасных стремлений отправляется ежедневно умощать собою ад — из-за любви нашей к форме в ущерб содержанию, из-за способности нашей покричать, порисоваться, посуетиться да на том и успокоиться.

   При этой падкости на внешний блеск и охоте всю жизнь играть в игрушки, воображая, как дети, что делаем серьезное дело, — при этой необходимости всячески «развлекаться», вместо того чтобы сосредоточиваться на чем-нибудь одном достойном, — понятно, какое значение должна иметь для нас мода. Она царит над нами всевластно. Мы ее покорные рабы, а часто и мученики. Ничто не уходит от ее влияния; оно сказывается в самых различных проявлениях жизни, даже в таких, в которых с первого раза и не вздумалось бы ее искать и вовсе не желательно было бы встретить. Такая же мода как на платье — существует и на мысли, слова, поступки человека; даже такие свободные, по-видимому, душевные явления как чувства — и те подчиняются в известной степени моде; так, в каждое время существует мода предпочтительно на известные чувства, или, по крайней мере, на известный способ их выражения, на манеру, так-сказать, или покрой чувства. И такая мода очень заразительна; человек ей следует, сам того не замечая, вполне убежденный, что он остается при этом искренним и оригинальным, и что это только другие подражают, а не он. В этом, между прочим, лежит причина, почему так мало людей оригинальных, или что тоже — истинно-искренних. Если человек способен сам себя обманывать, хитрить с самим собою, если ему порою трудно от самого себя допроситься правды, — как же хотеть, чтобы он дал эту правду другим? Поэтому, для того чтобы определить значение или достоинство какого-либо явления, из жизни ли общественной или индивидуальной, надо прежде всего отделить в данном факте зерно от плевел, искреннее от напускного, оригинальное или действительное от моды, — и рассуждать только о первом.

   Все эти мысли пришли нам в голову все-же по поводу лекций, хотя и не тех, о которых мы только-что говорили, а о других, читаемых в залах различных клубов.

   И как, в самом деле, оглядывая многочисленную публику в несколько сот человек (с заметным перевесом женщин), собравшуюся на слушание какой-нибудь лекции, — и замечая, с каким трудом борятся многие из этих внимательных слушателей и слушательниц со сладким сном, смежающим их вежды, — как, говорим, не усумниться, что не одна возвышенная любовь к науке собрала их сюда, — не подумать, что в этой аудитории приносятся вместе с наукой усердные жертвы и моде.

   Вот, например, сидит прехорошенькая и изящная женщина — это по мнению ее знакомых полнейшее осуществление «фру-фру» первых актов; сам автор остался бы доволен таким воплощением своего образа. Как странно и смешно то напряженно-серьезное и усталое выражение ее красивого личика, с которым она вот уже полтора часа слушает об Олеге и Игоре и их скучных договорах с греками. И за что она, бедненькая, мучится? В другой раз, с изумлением вижу, как плывет по зале, в сопутствии двух своих дщерей, одна дородная и добрейшая помещица, до сих пор считающая на ассигнации, осведомляющаяся сколько у иного землевладельца душ крестьян, и ничего кроме «Полицейских Ведомостей» не читающая, — плывет и садится в первых рядах и прямо против кафедры, уставленной разными сосудами, стклянками и трубочками с какими-то жидкостями и препаратами различных органов и частей животных.

   «Благодетельница!» восклицаю, подходя к ней: «куда вы это? какими это вы судьбами?»—«Чего, батюшка мой, разахался?» отвечает она мне: «сам видишь, кажется, куда; приехала вот послушать об этих, как их там, простительных процессах у животных…» «Растительных, maman,» поправляет дочка. — «А вам как нравятся эти лекции?» осведомляюсь я у дочки.— «Ах, charmant!» отвечает она мне.

   Но все это ничего дурного в себе не заключает. Пускай и указанные нами субъекты и многие другие ездят на лекции, так же как ездят они в концерты и спектакли, — от этого может выйти только польза: небольшая нравственная для них самих и материальная для тех клубов, которым они дают средства устраивать чтения и тем оказывают действительную пользу и услугу желающим серьезно учиться. Хорошая мода лучше скверной оригинальности — и надо позаботиться только о том, чтобы она не была слишком скоротечна, чтобы она обратилась из моды в привычку, а затем и в потребность общества. Достигнуть-же этого можно, стараясь делать эти чтения как можно более интересными и продуктивными для публики. Для этого не малым условием является талантливость лекторов, способность живо, просто и ярко излагать свой предмет, не путаясь в ненужных и неуместных подробностях, а останавливая внимание слушателей только на существеннейших сторонах дела. Но кроме личной талантливости чрезвычайно важен и выбор самого предмета для чтений. Предмет этот должен уже сам по себе возбуждать интерес в обществе — или тем, что имеет какое-либо соприкосновение с действительностью, или новизною содержания. При этом желательно, чтобы весь курс представлял некоторую цельность и замкнутость, являлся полным и округленным изложением отдельного самостоятельного вопроса, а не случайно вырванной из науки главою. Тогда, нет сомнения, залы лекций не будут пустеть, даже после того как поутихнет мода, — и публичные курсы станут обычным и постоянным явлением петербургской жизни, чего не нельзя не пожелать.

 

Похожие записи:

≡ Объявления
Поделитесь своим мнением
Для оформления сообщений Вы можете использовать следующие тэги:
<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Объявления
 Наука
Спиралевидный двигатель
 Подпишитесь на новости сайта
 Фонтан
Фонтан
Бросьте монетку :)
Свежие записи
Русские журналы © 2017 ·   · Тема сайта и техподдержка от GoodwinPress Наверх