«Нива» №38,  год 1870-й. Политическое обозрение.

   Последние седанские события подробно описываются кореспондентом газеты «Times», доктором Русселем, который извещает в тоже самое время и о смерти своего соотечественника, полковника Пембертона, павшего в глазах саксонского наследного принца. Вот в главных чертах содержание его рассказа.

   Поле битвы, на котором сражались баварцы, простиралось от Базейля до Седана. В своем храбром, но безрассудном нападении они потеряли 3,000 человек – и все это произошло, как говорят, вследствие одного недоразумения. Баварский авангард овладел станцией седанской железной дороги, а из главной квартиры будто бы пришло к нему настоятельное приказание не развертываться в наступательную позицию, пока на левое его крыло не прибудет саксонский наследный принц. Но начальники баварских войск показывают, что смысл данных им предписаний был не совсем таков. Корпусъ Танна, которому выпала задача взять Базейль и Балан, предместье Седана, жестоко пострадал от ружейного и пушечного огня, которому он подвергался со всех сторон, — тем более что баварцы, при нападении, должны были выйти из-под защиты своей собственной артиллерии. Французы делали величайшие усилия, для того чтоб отразить неприятеля; в особенности же отличились при этом морские войска. Три баварские дивизии, вступившие в бой около 4-х часов утра, были три раза отбиваемы от города — и была минута, когда казалось, что они будут подавлены превосходством сил.

    Баварцы полагали, что Мак-Магон ранен еще утром того дня, когда он вел свои войска на приступ к Базейлю. Тогда генерал Дюкро принял на себя начальство над войсками, но генерал Вимпфен предъявил запечатанное письмо, уполномочивавшее его принять на себя главное начальство, если с Мак-Магоном случится несчастие. Сначала генералы были, как показываютъ баварцы, не совсем согласны на счет плана сражения. В разгаре боя французам удалось оттеснить баварцев от Балана, затем французы пробовали прорваться черезъ Илли на дорогу к Мецу. Но саксонский наследный принц, через войска котораго должно было произойти это движение, успел тем временем снова принять наступательное положение — и при помощи превосходных сил перерезал французам дорогу. Французы должны были отступить, а баварцы, освободившись от их натиска, стали опять двигаться вперед и заняли Базейль. Но под Баланом пришлось сражаться гораздо дольше. Здесь, по показаниям баварцев, имперагор присоединился к колонне войск, набранной из остатков различных полков, чтобы при помощи ее прогнать баварцев. Но артиллерийский огонь, которым встретили с высот это войско, оказался для него слишком силен. Гранаты и ядра сыпались как дождь вокруг императора — и одну гранату разорвало вблизи его, так что он скрылся в облаке пыли и дыма. Офицеры его свиты упрашивали его удалиться, а баварцы быстро подвинулись и стали оспаривать у французов гласис. Не это ли та минута, о которой говорит в своей прокламации генерал Вимпфен, когда следовало прорваться через неприятельские ряды? Во всяком случае, по его собственному показанию, во всей армии оказалось не более 2,000 человек, готовых на это дело. Около 60.000 сильных солдат превратились, под истребительным, прусским огнем, в совершенно-расстроенную массу — и горькие взаимные обвинения между офицерами и солдатами показывают, что еще задолго до этого сражения в армии недоставало главного элемента силы. Не только между офицерами и солдатами не было ни малейшей приязни, но офицеры даже боялись быть слишком требовательными на счет дисциплины, чтобы солдаты прямо не отказали им в послушании. Невозможно описать той сцены, когда Седан окружили, когда французская артиллерия перестала действовать, а немецкие батареи бросали со всех сторон убийственные ядра. Седан был похож на большой кипящий котел. Император удалился в город, чтобы не попасться в толпу бежавших отовсюду солдат, тогда как стоявшие еще вне города, под градом пуль, войска, голодные и раздраженные, ругали своих офицеров и грозили открытым мятежом. Страшный пожар еще более увеличивал всеобщее смятение — и так как впереди не было видно ничего кроме всеобщей погибели, то решение сдать Седан победителю все более и более зрело.

   Император не мог противиться советам благоразумия и человеколюбия — и генерал Лористон с белым знаменем въ руке, импровизованным при помощи уланской пики, взошел на стену, в сопровождении трубача; но рев и гром битвы заглушил звуки трубы. Генерал остался незамеченным, и немцы увидали этот первый знак своей великой победы только тогда, когда городские ворота были отперты. В ту же минуту огонь умолк, а когда по облитым кровью и одетым густым дымом высотам и равнинам распространилось известие, объяснявшее причину этой тишины, тогда со всех сторон поднялся такой радостный крик, какой только может испустить сильное войско в час великой победы. Тысячи касок, киверов и фуражек, тысячи штыков и сабель полетели в воздух; даже раненые и изуродованные присоединили свой слабый голос к этому радостному победному крику. Один офицер рассказывает, что он видел, как рослый, сильно – сложенный npyсский солдат — который лежал в борьбе с смертью, придерживая правой рукою бок, — узнав причину шума, внезапно вскочил на ноги, и вытянувшись, как свеча, громко закричал: «ура!», затем еще с минуту помахал руками в воздухе, пока из его раны брызнул поток крови — и воин молча, уже мертвый, повалился наземь на лежавшего тут же француза.

   Наконец к генералу Мольтке явился для переговоров генерал Рейль. Он передал ему собственноручное письмо императора к королю, которое было написано твердым почерком и заключало в себе следующие слова: «Mon frèr — n’ayant pu mourir à la tête de mon armée, je dépose mon épée au pied de votre Majesté» (Брат мой — так как мне не удалось умереть, то я кладу свою шпагу к ногам вашего величества». Письмо это было сию же минуту отправлено к королю, который находился с своим штабом за Вадленкуром. Король отвечал вежливо, но твердо; а генералу Вимпфену тем временем, сообщили, условия сдачи: они состояли в том, чтобы вся французская армия с оружием, лошадьми и военными запасами сдалась в плен. Было ли сделано уже в то время исключение в пользу офицеров — неизвестно; но французский начальник объявил, что скорее умрет, чем подпишет такую постыдную капитуляцию. Солнце закатилось — и король, а также и наследный принц возвращались в свои квартиры среди восторженных приветствий солдат встречавшихся им на пути. Даже запуганные сельские жители делали вид, что и они сочувствуют радости победителя, иллюминуя, по мере сил своих, свои дома. Быль уже поздний вечер, когда наследный принц сел за стол — и в первый раз, в течении этого похода, был провозглашен тост; «за короля и армию» послышалось со всех сторон, и в стаканах запенилось шампанское, как дань уважения победителям. Это было небывалое еще в главной квартире явление. Шампанское шло из императорского багажа, и вместе с другими столь же пpиятными предметами было захвачено и принесено в дар принцу драгунским полком. Хотя армия была почти совершенно спокойна насчет заключения мира, но за столом наследного принца не совсем разделяли эту уверенность. А между тем колебание подписать капитуляцию не могло иметь особенного значения, так как по зрелому размышлению за ночь, и в виду приготовлений к следующему дню, — приготовлений, ясно говоривших о том, что так или иначе но остаток французского войска должен будет сдаться, — положительный отказ был бы истинным безумием. Во время переговоров французские офицеры открыто признавались в том, что их войска совершенно деморализованы; а один из них, осыпая ругательствами своих солдат, сказал по этому поводу: «ils tirent sur nous, leurs officiers (они стреляют в нас, своих офицеров)». Прусским корпусам было отдано приказание обложить город — и когда зажглись бивуачные огни, Седан представлял собою вид большого черного пятна среди широкого пояса огня, отражавшегося заревом на небе.

   В десять часов утра предположено было бомбардировать город и бросать гранаты в стоявшую вне его армию, если только капитуляция не будет подписана. Тем временем город и его окрестности представляли собою зрелище ужаса и отчаянной ярости, как будто бы туда выпустили ад. Производя рано утром смотр своим войскам, император всюду, куда ни обращались его взоры, видел немецкие войска, обложившие весь город и выстроившиеся в боевом порядке. Он перестал колебаться и собрался ехать к королю — просить о смягчении условий.

   С этой целью он сел в свою коляску, вместе с несколькими офицерами своей свиты, и отправился в Доншери. Граф Бисмарк еще спал, когда адъютант принес ему поразительное известие: «сюда едет император для свидания с вами и королем». Тогда граф, надев , как можно скорее, темный кирасирский мундир с желтыми отворотами и белую походную фуражку, поспешил на встречу императору. Он встретил его за деревней и подошел к нему с обнаженной головой. Наполеон сделал ему знак надеть фуражку, на что союзный канцлер почтительно возразил ему: «Ваше величество, я встречаю вас, как встретил бы своего августейшего повелителя». Вблизи того места, где остановился экипаж, стояла маленькая хижина, принадлежавшая одному ткачу. Граф Бисмарк пошел к ней, указывая дорогу Наполеону, и первый вошел туда. Первая комната оказалась не очень-то приятною, и он взошел по лестнице на верх — но и на верху не было ничего кроме ткацкого станка да домашней утвари. Поэтому он опять сошел вниз и нашел императора сидевшим на обрубке дерева. Из дома тотчас же вынесли два стула, и граф Бисмарк сел по левую сторону императора. Между ними завязался престранный разговор — и так как граф Бисмарк сообщил его, по крайней мере в главных чертах, нескольким лицам, то этот разговор скоро, вероятно, перейдет в историю. Сначала разговор коснулся мира, но император не мог сказать Бисмарку на этот счет ничего положительного. Он несколько раз повторял, что он не имеет ни власти вести переговоры о мире, ни права отдавать приказания армии Мак-Магона и Базена. Все — говорил он — зависит от императрицы, как от регентши и от министров. Бисмарк заметил, что в таком случае излишне и разговаривать с его величеством о политике, а свидание его с королем не имеет никакой цели. Но когда император продолжал настаивать на том, чтобы ему лично переговорить с королем, союзный канцлер объявил ему, что это невозможно до тех пор, пока не будет подписана капитуляция. А так как разговор начинал принимать опасное направление, и положение обеих сторон становилось (как рассказывал потом Бисмарк) все более и более затруднительным, то его и прекратили. Граф Бисмарк отправился к королю, а император стал держать совет с своими офицерами.

   В половине 12-го, после долгих переговоров между генералами Мольтке и Вимпфеном, при участии союзного канцлера, капитуляция была заключена и подписана на нижеследующих условиях: гарнизон и седанская армия сдаются в плен и будут отосланы в Германию; офицеры же будут отпущены на свободу, дав наперед честное слово не принимать никакого участия в настоящей войне Франции с Пруссией; лошади, пушки и вся амуннция будут переданы пруссакам; при этом было также, как слышно, говорено и о содержании императора в плену в одном из германских городов. По заключении капитуляции, король прусский имел свидание с императором (который уже считался пленным) в одном лесистом местечке в окрестностях Мааса. Недалеко от Седана, по ту сторону Мааса, находится прелестная дача, устроенная по образцу одного старого замка, впрочем совершенно новая и с теплицами по углам. Густой сад отделяет от большой дороги эту дачу, из которой открывается великолепный вид на долину и город. В два часа прибыл туда король в сопровождении наследного принца и генерального штаба, с кирасирским конвоем, и принял императора, который явился также с своим личным штабом и кавалерийским конвоем. Король и его пленник удалились в одну из вышеупомянутых стеклянных теплиц, так что свита могла видеть, как они живо разговаривали между собою. После беседы с королем, император поговорил несколько минут с наследным принцем, при чем он был повидимому чрезвычайно тронут вследствие дружественного расположения к нему короля. Губы его дрожали; им овладело такое волнение, что он несколько минут не мог победить его и утирал выступавшие слезы бывшею в его руке перчаткой. В особенности же, как казалось, заботился он о том, чтоб не показываться больше своим собственным солдатам. Этого нельзя было сделать иначе, как проведя его сквозь немецкие линии.

   3-го числа, около 9-ти часовъ вечера, в проливной дождь, императорские экипажи, под конвоем эскадрона черных гусар, проехали через Доншери. Впереди ехал отряд гусар, а за ним императорская коляска. Наполеон был в кепи и в мундире дивизионного генерала, со звездою почетного легиона. Его лицо казалось утомленным и осунувшимся; под глазами были глубокие морщины, что не мешало однако же ему замечать все происходившее вокруг него, так что он отвечал на поклон одного англичанина, который подошел взглянуть на него, когда поезд остановился. Подле него сидел офицер. Лошади были достойны императорских конюшен, а правивший ими кучер так изящен, как будто бы экипаж этот возвращался из Булонского леса. Во время этой остановки, продолжавшейся не более минуты, моему курьеру удалось увидать императора в лицо. «Как же он переменился-то» рассказывал он потом: «с тех пор как он жил под именем принца Наполеона в моем доме, да и не от старости только». Император крутил рукою усы, но и лицо и рука казались спокойными. За коляскою ехалъ шарабан с французскими и прусскими офицерами, одетыми, большею частию, в непромокаемые плащи. В числе последних находились генерал Бойен и граф Линаръ, прикомандированные к свите императора. Затем следовало от десяти до одиннадцати императорских экипажей, шарабанов и фургонов с сидевшими в них офицерами. Несколько французских офицеров верхом, и около 60 верховых и упряжных лошадей с управлявшими ими грумами, и наконец отряд черных гусаров замыкали собою этот своеобразный поезд, отправлявшийся через Бельгию в Вильгельмсгёге, близ Касселя.

   Движение немецких армий, задержанное несколько времени ненастною погодой, испортившею дороги, по которым трудно было перевозить тяжелые артиллерийские орудия, а равно и взрывом мостов на пути, не прекращалось однако, и 19-го сентября различные корпуса этих армий соединились под Парижем и окружили его со всех сторон. 20-го сентября квартира наследного принца прусского была в Версале, откуда и получено было известие, что Париж обложен по линии от Версаля до Венсенна, причем фраицузский отряд корпуса Винуа, встретивший немцев по переправе их через Сену под городком Со, был отброшен за линию парижских фортов, причем в руки победителей досталось семь пушек и много пленных.

   Таким образом совершилось важное событие, которого ожидали после седанских битв: Париж обложен победоносным неприятелем, и в настоящую минуту вероятно уже прервали все его сношения с остальным миром…. Что предпримуг предводители прусско-немецких армий? Вот вопрос, остающийся пока тайною. Судя по словам Provinzial Correspondenz (получающей, как известно, внушения из правительственных сфер Берлина), союзники не имеют намерения бомбардировать Париж, что было бы крайне затруднительно вследствие обширного протяжения линии укреплений, а хотят обложить его со всех сторон, отрезать ему сообщения и, лишив его подвоза съестных припасов и боевых принадлежностей, принудить его к сдаче. По всем известиям и описаниям, взять приступом такой громадный город, снабженный тройною линией укреплений, едва ли возможно, и во всяком случае крайне затруднительно; но не менее затруднительно и защищать его при его двух-миллионном населении. Иное дело, если бы защитники Парижа имели в своем распоряжении регулярную армию, которая могла бы производить вылазки в различных пунктах и тревожить неприятеля; но французская армия не существует: половина ее положила оружие под Седаном, другая заперта в Меце, и все регулярное войско парижского гарнизона составляет корпус генерала Винуа, неуспевшйй соединиться с армией Мак-Магона и отступивший в Париж, — к нему присоединились потом беглецы из под Седана, но вместе с ними число регулярного войска (по разным указаниям) простирается от 40 до 60 тысяч, а Париж окружает армия от 350 до 400 тысяч. При таких средствах нет никакой надежды на возможность действовать вылазками, и Парижане должны постоянно укрываться за своими фортами и укреплениями. Для защиты их они имеют действительно 300,000 человек; но вся эта армия, хотя и одушевленная патриотизмом, состоит из национальной гвардии, из подвижной гвардии, из волонтеров и так называемых вольных стрелков, большею частью неопытных и даже никогда не державших ружья в руках. Смотр, произведенный генералом, Трюшо 14-го сентября, возбудивший общий восторг в Париже, показал численность его защитников, а вместе с тем обнаружил и недостаток их средств: множество их было одето в блузы и пальто, за неимением мундиров, и вооружены самыми разнокалиберными ружьями. А между тем, для ежедневной службы на укреплениях потребно не менее 70,000 человек в обыкновенное время, за исключением особых случаев, когда все люди должны быть в сборе. Все прочие меры для защиты города продолжаются с неослабною энергией: окрестности Парижа с их красивыми лесами и изящными виллами опустошены и выжжены; также опустошены пространства между линией укреплений и внутренним городом; в Тюльерийском саду, на бульварах и площадях расположены палатки и бараки.

   Между тем осада крепостей продолжается; под Мецом немецкие войска устроили целую линию укреплений, опоясывающую весь город, сообщeния которого прерваны. По отрывочным слухам из разных источников, маршал Базен решился держаться до последней крайности; продовольствия и боевых снарядов, как слышно, у него достанет на два месяца. Немцы начали уже обстреливать город, но 19-го, как сообщает «Kölnische Zeitung», было заключено перемирие на пять дней; значит военные действия должны были возобновиться 24-го сентября, — и тогда, по словам той же газеты, осаждающие должны были решить, должно ли продолжать бомбардирование города или ограничиться его обложением. Осада Страсбурга продолжается; неприятель безпрерывно бомбардирует его и положение его самое безнадежное. Бичь и Вердён еще держатся, но Туль 23-го сентября сдался на условиях седанской капитуляции. Получены известия, что прусская резервная армия ожидается в Бельфоре.

   Понимая свое безвыходное положение, французское временное правительство решилось вступить в переговоры — и в этом отношении оно находится в крайнем затруднении, так как прусские власти в сообщении (communique), присланном ими в реймские газеты, прямо объявили, что со стороны иностранных держав не было никаких попыток к посредничеству и быть их не могло до тех пор, пока сама Германия не согласится на условия, на основании которых можно открыть переговоры о мире; далее «сообщение» говорит, что немецкие правительства признают до сих пор возможным начать переговоры только с законным правительством, и единственное признанное ими таковым есть правительство императора Наполеона; вследствие этого переговоры могут начаться только с ним, или с регенгством, которое он установил, или с маршалом Базеном, получившим власть от него. Понятно, какие ycлoвия мира можно предписать Наполеону, проживающему пленником в Вильгельмсгёгэ, или Базену, окруженному в Меце неприятельскими войсками….

   Временное правительство, часть которого выехала в Тур в виду обложения Парижа *), отправило, как мы уже сообщали, г.Тьера с поручением в Лондон, Вену и С.-Петербург. В чем состоит это поручение — достоверно неизвестно; но по всем предположениям оно имеет целью склонить великие нейтральные державы к посредничеству, которое могло бы доставить Франции сколько-нибудь сносный мир. В Лондоне, как утверждают английские газеты, г.Тьер не имел никакого успеха; оттуда он возвратился в Туръ, и затем 23-го сентября вечером прибыл в Вену, 24-го утром имел продолжительное совещание с графом Бейстом и в тот же день выехал в С.-Петербург.

   Между тем, еще 19-го сентября, г. Жюль Фавр через Лондон предложил графу Бисмарку вопрос, может ли он начать переговоры с ним и, получив удовлетворительный ответ, отправился в немецкую главную квартиру. Какие основания приняты были для переговоров — лондонские телеграммы (из которых мы заимствуем эти последние известия) не сообщают ничего положительного. Те же известия гласят, что свидание гг. фон-Бисмарка и Жюля Фавра произошло 22-го сентября в Ферьере, имении Ротшильда, близ Мо, где находится главная квартира прусского короля. Предметом совещаний, по словам лондонских газет, был вопрос, каким образом предложено будет учредительному собранию (созванному на 2-е сентября) соглашение с временным правительством, если таковое последует, и какие гарантии получит Германия. По уверению Daily Telegraph, г.Жюль Фавр имел полномочие от временного правительства предложить срытие крепостей, уплату 2 1/2 мильярдов франков за военные издержки и в крайнем случае согласиться на образование из Эльзаса и Лотарингии отдельного нейтрального государства. Переговоры эти окончились неудачей, как сообщает телеграмма из Тура; в ней сказано, что граф Бисмарк требует — как предварительного условия для переговоров — сдачи всех крепостей Эльзаса и Лотарингии, а равно и форта Мон-Валapиана, сильного укрепления на восточной стороне Парижа на берегу Сены. Так как, по мнению временного правительства, подобные условия принять невозможно, то оно обратится с прокламацией к нации, в которой изложит ей все действия относительно переговоров и укажет на новые средства национальной защиты. Вот в каком положении находились дела до 24-го сентября.

P. S. По последним телеграфным известиям, полученным 16-го сентября вечером, Страсбург сдался на капитуляцию.

___________________________________________________________

*) В Туре находятся в настоящее время г.Кремье, министр юстиции, и представители всех министерств, которыми поручено управлять департаментами во время разобщения Парижа с остальною Францией.





Похожие записи:

≡ Объявления
Поделитесь своим мнением
Для оформления сообщений Вы можете использовать следующие тэги:
<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Объявления
 Наука
Спиралевидный двигатель
 Подпишитесь на новости сайта
 Фонтан
Фонтан
Бросьте монетку :)
Свежие записи
Русские журналы © 2017 ·   · Тема сайта и техподдержка от GoodwinPress Наверх